Пучкова Юлия Яковлевна (Юлия Джейкоб) родилась в Москве. Автор шести книг на английском языке для чтения в начальной и средней школе («Забавные истории котёнок Рэдди» и др.); книги для детей «Лида и Беж», золотой и серебряный лауреат конкурса «Большой Финал», лауреат третьей степени Открытого Фестиваля «Витебский Листопад» в номинации «Поэзия. Стихи для детей», золотой и серебряный лауреат фестиваля «Центр Европы», серебряный призёр Фестиваля «Славянские традиции» (2023), бронзовый призёр Фестиваля «ЛитКузница» (2024), победитель Литературной премии им. А.С. Серафимовича в номинации «Лучший Детский Поэт» (2024), победитель «Литературной карусели» в номинации «Лучший детский поэт» (2024) и «Лучший детский прозаик» (2025), победитель Фестиваля «Славянские традиции» в номинации «Проза» (2025), победитель конкурсов рассказов Издательства «Вверх» (2024-2025). Имеет публикации в Сборнике «Литературная Карусель», журналах «Невский проспект», «Северо-Муйские Огни», «Московский Базар», альманахе «Параллели», детских журналах «Параллельки» и «Искорка», сборнике «Мурашки», в Сборниках издательства «Вверх».
Рождественская песенка
Городок Вандертон в графстве Йоркшир трудно отыскать на карте Англии. Он такой крошечный, что нужно было бы сделать карту величиной с целое футбольное поле, чтобы иметь возможность обозначить его хотя бы отдельной, не сливающейся с соседними более крупными городами, точкой. Городок стоит на тоненькой, похожей на юркую змейку, речушке Граснейк. Речушка настолько мелкая, что зимой она промерзает почти до дна, и тогда в городе появляется особая дорога, по которой легко добежать до живущего в другом конце города друга, просто надев коньки. Но ведь чтобы добежать до друга хотя бы на коньках, его надо иметь. А что, если его нету? А что, если он и не нужен? А что, если слово «дружба» не вызывает на твоём лице ничего, кроме едкой ухмылки?
Вот тут, дорогой читатель, я и хочу познакомить тебя с жителем городка Вандертон, мальчиком по имени Эбен Скродж. Эбену месяц назад исполнилось двенадцать лет. Он жил в доме на набережной Граснейка вместе со своей мамой. Дом, как и все соседние дома, был двухэтажным. На первом этаже, как водится в Англии, располагались гостиная, кухня и просторный холл, а на втором — две ванные и три жилые комнаты. В одной из них жила мама Эбена, в другой, самой уютной, с окнами, выходившими на реку, сам Эбен, а третья, самая маленькая, пустовала.
Сегодня был канун Рождества, и то тут, то там были слышны рождественские песни, которые, кроме специально приглашённых профессиональных певцов, во многих английских городках совершенно бесплатно исполняли студенты музыкальных колледжей. Люди выходили на улицы, чтобы насладиться чудесным хоровым пением и волшебной атмосферой добра и единения. Фасады всех домов Вандертона были украшены яркими разноцветными лампочками, которые зажигались, когда вечерело, и весело подмигивали прохожим до самого рассвета. Во дворах некоторых домов стояли украшенные теми же лампочками большие фигуры северных оленей — тех самых, что, как известно, привозят Санту Клауса из его далёкого северного дома в Англию на просторных санях, в которых умещаются игрушки для всех английских детей во всех городах и деревнях. Говорят, в давние времена у английского Санты не было ни саней, ни оленей и звали его Отец Рождество, он не носил красивого красного кафтана, отороченного белым мехом. Вместо него он набрасывал на себя зелёную мантию, а на голову надевал венок из остролиста, плюща или омелы. Эти три растения и сейчас произрастают на территории Англии, и по традиции венки из них вешают в домах над порогом. И в доме Эбена мама повесила пышный венок из омелы. Вид венка, под которым положено было целоваться, страшно досаждал Эбену. Он всякий раз пробегал под усыпанным белоснежными ягодами гнездом (так он называл венок), чтобы, не дай бог, мама не успела его поймать под ним и чмокнуть в лоб или в макушку.
Сегодня, в канун Рождества, Эбен был особенно раздражён. Все эти декорации в витринах магазинов, все рекламы по телеку и в интернете были напичканы как минс-пай — яблочный пирожок — сладкими фразочками о любви, доброте и семейном уюте, и отовсюду на него глядел улыбающийся добряк с седой бородой и пышными бровями. Эбена просто тошнило от этой разливающейся повсюду патоки и оттого только больше хотелось добавить во всё перцу.
Чуть раньше, во время семейного торжества по случаю Рождества, Эбен пытался держать себя в руках — мама почти со слезами на глазах просила его об этом ещё до приезда её родной сестры и тёти Эбена Полин и её мужа, добродушного толстяка, один вид которого вызывал у Эбена желание дерзить и шкодить. Вечер почти удался. Эбен держался до последнего куска рождественского пуддинга, но дядя Георг не дал ему шанса. Он не нашёл ничего лучшего, как за две минуты до наступления Рождества спросить у племянника, не забыл ли тот внести в свой список новогодних решений обещание хорошо учиться. Лицо Эбена скривилось в той самой ухмылке, которая так пугала его мать, и он ответил: «Конечно. Надеюсь, и ты не забыл вставить в свой список обещание хорошо работать», после чего вышел из-за стола и, не попрощавшись, ушёл в свою комнату.
Эбену не спалось. В ночные часы с ним происходило что-то такое, отчего утром он просыпался с досадой на себя и свои «нюни» — так он называл свои ночные переживания — и с желанием делать всё наоборот. Вот и теперь перед глазами мальчика возникали и гасли образы то одного его одноклассника, то другого, то учителя или учительницы, а чаще всего его мамы со слезами на глазах и немым вопросом «почему» на устах. Он и сам не знал почему. Почему, когда Мэг, спускаясь по лестнице после урока математики, поскользнулась на последней ступеньке и сломала каблук, он схватил этот каблук и запустил его в другой конец коридора, так что девочке пришлось ковылять туда под его громкий хохот? Почему, когда Сэм, считавший Эбена другом, попросил подождать его после уроков, он удивлённо вскинул брови и криво усмехнувшись, бросил: «Время деньги. Боюсь, тебе не расплатиться» — и ушёл, не дождавшись. А в последний день перед рождественскими каникулами, когда он опаздывал в школу и мама протянула ему сэндвичи в розовом ланчбоксе, потому что его зелёный треснул, он отвёл её руку и со словами: «Отдай это Барби», вышел из дому.
Досадуя на самого себя и одновременно злясь на других, Эбен стоял возле окна и смотрел на посверкивающую ледяную чешую Граснейка, когда на другой стороне реки он заметил высокого мужчину в необычно длинном тёмном то ли плаще, то ли пальто с головой, почти утонувшей в глубоком капюшоне. Мужчина размашисто шагал и через его плечо был перекинут раздувшийся от содержимого мешок. Эбен никогда прежде не видел этого мужчину в городе, но это было неудивительно — даже в маленьком городке проживает большое множество людей, и всех знать просто невозможно. Эбен уже собирался отвернуться от окна, когда из недостаточно крепко завязанного мешка незнакомца что-то вывалилось и тут же погрузилось в свежевыпавший снег. Судя по всему, падение было бесшумным, потому что мужчина, ни о чём не подозревая, продолжил путь.
В первое мгновение Эбен хотел открыть окно и крикнуть незнакомцу о потере, но тут же передумал. Он тихо спустился на первый этаж, накинул куртку, влез в боты и, бесшумно проскользнув в дверь, оказался на улице. Эбен спустился к реке и, разбежавшись, легко заскользил по её гладкой поверхности. Уже через пару минут он взбирался по противоположному берегу и вскоре был возле места, где незнакомец выронил из своего странного мешка что-то довольно крупное и тяжёлое. Падавший крупными хлопьями снег быстро покрывал мостовую, но не так быстро, чтобы Эбен не успел приметить небольшой выступ над практически ровной поверхностью тонкого белого одеяла, всё плотнее и плотнее укутывавшего землю. Он протянул руку и, нащупав твёрдую коробку, потянул её из снега. Коробка была украшена бантом и, смахнув с неё тонкое кружево снежинок, Эбен сунул её под мышку и той же дорогой отправился домой.
В доме было тихо, а значит, мать не проснулась и не обнаружила недолгого отсутствия сына. Эбен поднялся в свою комнату и тихо отворил и притворил за собой дверь. Он хотел защёлкнуть замок на двери, но передумал — тот с некоторых пор препротивно скрипел, и скорее мог только испортить всё дело.
В комнате у окна стоял рабочий стол Эбена. Мальчик локтем смахнул с него на диван учебники и на освободившееся место водрузил свою добычу. Достав ножницы, он разрезал ленту с бантом, снял разноцветную обёрточную бумагу и, наконец, увидел, что за рождественский подарок ему достался.
На столе, упакованная в фирменную коробку, была только что поступившая в продажу дорогущая голографическая игра вместе со специальной приставкой.
Эбен был в таком восторге, что просто застыл с широко распахнутыми глазами и ртом. Когда окружающий мир вновь ожил, мальчик распаковал консоль, подсоединил её к телевизору и вставил кристалл с игрой в гнездо. В воздухе появилось меню, и Эбен, не долго думая, запустил первый уровень.
Над столом возникла яркая сфера, в которой поражённый Эбен увидел свою маму ровно в тот момент, когда она протягивала ему розовый ланчбокс с сэндвичами. Почти тут же в сфере появился его голографический двойник с пренеприятнейшей ухмылкой на лице, которая со стороны показалась наблюдавшему мальчику не такой уж крутой. Двойник, меж тем, произнёс те самые слова, которые Эбен ещё хорошо помнил: «Отдай его Барби», — и, хлопнув дверью, вышел из дома. Мальчик, словно загипнотизированный, смотрел на маму — сейчас она заплачет. Но мама пошла в холл, быстро оделась и вышла на улицу. Куда она идёт? Вскоре Эбен получил ответ на свой вопрос. Мама вошла в магазин игрушек, быстро нашла отдел с куклами Барби. Выбрав одну из них и оплатив, она вернулась домой и, войдя в комнату Эбена, водрузила куклу на полку с комиксами, а в руки ей вложила всё тот же розовый ланчбокс. «Всё сделала, как ты хотел, дорогой», сказала мама, глядя на созданную ей композицию, и счастливо улыбнулась. В воздухе тут же возникла надпись, которую мгновенно озвучил приятный женский голос: «Вы прошли первый уровень! Чтобы перейти на второй, надо съесть сэндвич из ланчбокса». Неверящий взгляд Эбена оторвался от игры и медленно пополз по стене к полке с комиксами. Там, вся в белых локонах и ярком розовом платье, восседала та самая кукла Барби. В руках она держала розовый ланчбокс. Будто повинуясь какой-то внешней силе, Эбен поплёлся к полке, взял ланчбокс из рук Барби, достал оттуда абсолютно свежий сэндвич и почти целиком засунул его в рот. Тишину тут же прорезал тот же самый приятный женский голос: «Добро пожаловать на второй уровень».
По лестнице спускалась Мэг. Эбен прекрасно знал, что будет дальше. Какой же у его двойника мерзкий хохот! Но что это — Мэг доковыляла до конца коридора, подобрала каблук, но вместо того, чтобы войти в кабинет английской литературы, развернулась к Эбену-двойнику и запустила каблуком через весь коридор прямо тому в лоб. Эбен, стоявший в комнате, громко вскрикнул и схватился за лоб. Он тут же ощутил быстро растущую шишку, и в то же мгновение приятный женский голос пропел: «Второй уровень пройден — возьмите в аптечке троксевазин и вотрите в ушибленное место».
Эбен бросился из комнаты и только на лестнице вспомнил, что надо идти тихо, чтобы не разбудить маму.
Эбен намазал ушибленное место и сел на табурет возле холодильника. Как могла игра, которую выронил из своего странного мешка незнакомец, быть адресованной ему? Было очевидно, что каждый уровень игры был эпизодом из его жизни, причём эпизодом, который отнюдь его не красил. Эбену вдруг стало плохо. Неужели этих эпизодов так много? Неужели люди вокруг видят лишь его кривую ухмылку и слышат лишь его надменный хохот? Не может этого быть! А даже если так, он ещё подумает над этим. Обязательно подумает! Но зачем же ему играть в такую игру? В игры играют для удовольствия? А тут?
Лицо Эбена просияло — он сейчас же вернётся в комнату, выключит игру, упакует всё обратно в коробку и отнесёт в тот сугроб, где он её подобрал. Вот только ленту он поторопился разрезать — ну и ладно, сойдёт и без ленты.
Окрылённый своим решением, мальчик прокрался обратно в комнату, где приятный женский голос, видимо, уже в который раз предлагал ему начать третий уровень.
Эбен посмотрел на консоль, но не нашёл на ней никакой кнопки. Как же так? Он же как-то включил приставку! Он был готов отдать голову на отсечение, что кнопка была! Но сейчас панель была совершенно гладкой и пустой. «Ок, — подумал он, — выключу телевизор». Он тут же это сделал, но... приятный женский голос продолжал настойчиво призывать его перейти на третий уровень. С досады Эбен со всей силой шарахнул приставку об пол. Но тщетно...
Дрожа всем телом, мальчик прикоснулся к виртуальному меню в сфере. Его двойник только что вошёл в кабинет естественных наук и уселся за последнюю парту. Перемена ещё не закончилась, и он стал просматривать прикольные видео в тик-токе. Звонка он не услышал и понял, что тот отзвенел, только когда резкий голос биологички Мэз Лисон вырвал его из уморительного ролика о морских свинках.
— Эбен Скродж, мы вам не мешаем? — проскрипела она. — Мы все приветствуем друг друга, все стоят, я стою перед вами, а вы сидите.
Эбен-двойник бросил на Мэз Лисон раздражённый взгляд и, как бы между прочим, бросил:
— Ну и ничего с вами не случится. Чай, не рассыпетесь.
— А вот это мы ещё посмотрим, — неожиданно парировала биологичка, чем заставила Эбена оторвать взгляд от смартфона. Он тут же вскрикнул от неожиданности — голова Мэз Лисон резко накренилась и, оторвавшись от шеи, рухнула на пол. Задержавшись там на мгновение, будто оценивая новый угол зрения, голова покатилась по классу и остановилась прямо у парты Эбена. Мальчик забрался с ногами на стул и истошно заорал — и не то, чтобы он не насмотрелся хорроров — это был один из его любимейших жанров, — просто видеть такое воочию не шло ни в какое сравнение с киношными трюками.
Меж тем голова биологички испепеляла его взглядом:
— Так что? Мне продолжить, или сам сообразишь, что надо делать?
Ошалевший Эбен, настоящий Эбен, взглянул на одноклассников, но никто из них не был ни в ужасе, ни в шоке. Все они смотрели на его двойника с укором и неприязнью. Тут Эбен понял, что голова куда-то исчезла из сферы. Мальчик вскочил, чтобы лучше разглядеть экран и почувствовал, что что-то тёплое лежит прямо у его ног. Теперь жуткий крик раздался из уст самого Эбена. Превозмогая страшную тошноту и ужас, он поднял с пола голову Мэз Лисон и поднёс её к экрану. Там каким-то неведомым образом её подхватил его двойник и водрузил обратно на шею учительнице.
«Третий уровень пройден!» — торжественно произнёс женский голос. «Можете сразу переходить к четвёртому!» добавила она.
Ужас от только что пережитого сменился ещё большим ужасом от мысли, что его истошный вопль, наверняка, разбудил-таки мать. На лбу у мальчика выступил холодный пот, он бросился к двери и защёлкнул замок. Эбен осел на пол, прильнул ухом к двери и начал вслушиваться в тишину в коридоре, насколько ему позволял ставший уже неприятным женский голос, упорно призывавший его пройти следующий уровень. Просидев у двери достаточно долго и убедившись, что мама всё ещё спит, он выдохнул и поплёлся к сфере. Он протянул руку к меню, и тут его накрыл целый водопад вопросов: а что же он будет делать утром? Конечно, он может не впустить мать в комнату — это будет не впервой.
Но сколько это может продолжаться? Ведь рождественские каникулы через неделю закончатся, и тогда мама беспрепятственно сможет войти к нему... Эбена снова накрыл страх, но тот тут же перетёк в возбуждение от найденного решения — он должен за ночь пройти все уровни этой чёртовой игры — ведь должна же она когда-нибудь закончиться. Он уже понял, что события в ней движутся в прошлое — история с учительницей произошла уже пару месяцев назад. Если он не будет отвлекаться, возможно, он успеет за оставшуюся ночь пройти все уровни. Возможно... Времени на размышления не было, и дрожащим пальцем Эбен прикоснулся к виртуальной кнопке продолжения игры.
Он проходил уровень за уровнем, и ему становилось всё хуже и хуже — сколько же он успел наворотить меньше чем за год. Чего же ждать ещё?
Он начал тринадцатый уровень. В сфере появился Сэм, и Эбен внутренне съёжился — после того разговора они перестали общаться, и мальчик не знал, что его ожидает теперь. В игре всё было иначе. Тем временем, Сэм попросил Эбена подождать его минут десять-пятнадцать, и Эбен-двойник произнёс то, что произнёс, но на этот раз Сэм не опешил и не замер в нерешительности. Он засунул руку в карман и спросил совершенно другим, не свойственным ему тоном:
— И сколько стоят твои пятнадцать минут? Пять фунтов? А может десять?
Тут он достал из кармана две пятифунтовые банкноты и протянул их другу. Голографический Эбен так растерялся, что повисла неловкая тишина.
— Ну не больше же? — поднял брови Сэм. — Бери, — и он вложил в руку двойника Эбена обе купюры, — только потрать с умом, — добавил он, — потому что меня рядом не будет.
Эбен смотрел вслед удалявшемуся другу и не видел, но ощущал в руке две банкноты. Он боялся опустить глаза и увидеть их. С того дня прошёл уже почти год без Сэма, и десять фунтов сейчас больно жгли мальчику руку. Больше не раздумывая, он бросился к окну и выбросил деньги в снег.
Только теперь он увидел, что уже утро — из сумрака начали выныривать очертания домов и силуэты деревьев. Было 25 декабря — время для подарков. Обычно родители клали их в огромный разноцветный носок, который поздно ночью вешали на специально для этого вбитый в гостиной крюк — так было заведено с тех пор, как Эбен себя помнил.
Вот только сегодня впервые в этот день не будет папы. Он мог бы быть, если бы... Эбен сел на диван — он не будет плакать. Ему уже двенадцать лет.
Он посмотрел на часы — он ещё успеет пройти пару уровней до прихода мамы.
В сфере шёл снег. Он был какой-то беспробудный, как будто намеревался идти целую вечность, и Эбен понял, что его игровой двойник смотрит в окно. Затем взгляд перевели на дверь, за которой послышались тяжёлые шаги. Дверь отворилась, и на пороге возник его отец. Отец вошёл в комнату, сел на диван и усадил рядом голографического Эбена.
— Сын, я думаю, ты знаешь, что я тебе сейчас скажу, — начал тот. Сердце настоящего Эбена заколотилось в голове, и слёзы подступили к глазам — он слишком хорошо помнил этот момент, произошедший в его жизни через неделю после прошлого Рождества.
— Послушай, Эбен, я ухожу от мамы, но не от тебя. Так бывает, — отец взял его руку и сжал меж своих крупных, тёплых ладоней. Двойник затряс головой:
— Не уходи, папа. Пожалуйста... Не уходи, — прошептал он, и глаза его заблестели.
— Сынок, я уже оставался, ты же знаешь. Мы с твоей мамой оказались слишком разными людьми. Ты сам страдаешь от этого. Мы все страдаем. Так не лучше ли сделать так, чтобы страдало как можно меньше людей? Если мы рассудим трезво, мой уход облегчит жизнь нам всем. А с тобой я не расстаюсь. Мы будем видеться так часто, как ты захочешь.
— Я хочу каждый день, — прошептал Эбен.
— Хорошо, я буду звонить тебе каждый день, а на выходные забирать к себе.
Отец ласково потрепал вихры мальчика, встал и пошёл прочь из комнаты.
— Я остаюсь с тобой, — повторил он, обернувшись на пороге.
И тут Эбен не выдержал:
— Если ты сейчас уйдёшь, я тебя никогда не прощу! — зло крикнул он, и слёзы отчаяния и смертельной обиды брызнули из глаз. Чтобы спрятать их, виртуальный двойник Эбена зарылся лицом в подушку.
Дверь мягко захлопнулась. Отец ушёл. Настоящий Эбен глубоко задышал, пытаясь остановить подбиравшиеся к глазам слёзы. В этот момент он услышал звонок в дверь, и последовавшие за ним тихие мамины шаги вниз по лестнице. Сердце Эбена забилось чаще — пусть это будет папа! Пожалуйста, пусть это будет папа! Перед глазами пронёсся весь ушедший год:
Отец сдержал своё слово — он звонил сыну каждый вечер. Вот только Эбен ему не отвечал. Не отвечал он отцу и в мессенджерах. А когда тот, отчаиваясь достучаться до сына, приходил к ним домой, Эбен убегал и запирался в своей комнате. Отец несколько раз пытался поговорить с ним через дверь, но Эбен хранил молчание. Поначалу, когда отец, тяжело вздохнув, уходил, мальчик хотел бежать за ним, но, всякий раз, останавливал себя — он же дал слово: отец всегда говорил, что данное слово надо держать, чего бы тебе это не стоило. И он держал. Так он наказывал отца. Или себя?
Тем временем послышались приближающиеся шаги и голоса, которые вернули мальчика к действительности. Сердце Эбена застучало так, что его стук мешал ему как следует их расслышать. Но вот они раздались прямо возле двери. Двое за дверью, тихо переговариваясь, прошли мимо его комнаты. Только сейчас Эбен понял, что мерзкий женский голос умолк. И вдруг ему стало совершенно всё равно, если его секрет раскроется. Он распахнул дверь и выбежал в коридор. А дальше всё было, как в замедленном кино, потому что Эбен всем своим существом проживал сейчас каждое мгновение:
Родители остановились и развернулись к нему, а он уже нёсся с сумасшедшей скоростью к своему отцу:
— Папа! Папа! Прости меня! — кричал он и бежал в раскрывавшиеся ему навстречу объятия. Объятия захлопнулись, окружив его крепкими и одновременно нежными руками отца.
— Прости, папа, — Эбен прижался к отцу и сквозь заполонившие его взор слёзы увидел, что отец тоже плачет.
— Сынок, — отец крепко-крепко сжал Эбена так, как делал всегда после любой, даже недолгой, разлуки, — Кудряш мой.
Так они стояли некоторое время, и отец гладил его по голове. А потом все втроём прошли под венком из омелы — и Эбен не имел ничего против поцелуев в макушку — и дальше в гостиную, где в гигантском чулке уже лежали подарки.
— А знаешь, почему подарки кладут в чулок? — спросил отец. Эбен покачал головой.
— Ведь Санта Клаус это Святой Николаус, живший в четвертом веке. Он помогал людям всем, чем мог. Однажды он узнал, что один очень бедный старик собирается продать дочерей в рабство, чтобы спасти их от голодной смерти. Под покровом ночи Святой Николаус бросил в трубу дома старика три кошелька с золотом, которые упали прямо в сушившиеся у огня чулки.
— Ну что? Достаём? — сияя, сказала мама и засунула руку в недра чулка. Оттуда она извлекла коробку, обвязанную большим бантом, и протянула её Эбену.
— Это тебе от нас с папой — игра, о которой ты мечтал последний месяц.
Сердце мальчика ёкнуло, потому что точно такую же коробку девять часов назад он подобрал в снегу на мостовой. Но этого не может быть. А если может, то ему теперь всё равно.
Эбен взял игру из маминых рук и уверенно направился к своей комнате. Он был готов рассказать родителям всё. В конце концов, они были ему самыми дорогими людьми. Родители, улыбаясь, вошли за ним. Но...
В воздухе над столом ничего не было - сфера исчезла. Более того, исчезла и приставка. Эбен от неожиданности замер в дверях, но быстро пришёл в себя, подошёл к телевизору, распаковал подарок, подсоединил уже знакомую ему консоль и вставил кристалл-близнец в гнездо. Над столом появилась яркая сфера, он запустил игру и почему-то совсем не удивился, что она оказалась той самой игрой, о которой он мечтал с момента её выпуска компанией Голотур. Он бросился к родителям и крепко обнял сначала маму, потом отца.
А потом мама ушла на кухню готовить завтрак, а Эбен с отцом остались вдвоём в комнате. Эбену надо было так много ему рассказать! И он рассказал ему обо всех своих не очень красивых поступках за прошедший год и о том, как вместо того, чтобы крикнуть незнакомцу в странном пальто и глубоком капюшоне об обронённой коробке, он подобрал её и принёс домой, и чем всё это обернулось.
— Ты совсем не видел его лица? — задумчиво спросил отец.
— Нет, мне показалось только, что у него была седая борода.
— По твоему описанию выходит, что к тебе приходил сам Святой Николаус.
— Святой Николаус? — недоумённо спросил Эбен. — Но он же ходит в красном кафтане и красном колпаке.
— Это люди так его разодели для красоты. Настоящий Святой Николаус был монахом и по преданию носил обыкновенную монашескую рясу из грубого сукна. И, как все в те далёкие времена, он конечно носил бороду.
— А как выглядит ряса?
— Это просторная, длинная до пят одежда с широкими рукавами, часто с глубоким капюшоном, который, спадая, закрывает почти всё лицо. Рясы чаще всего бывают чёрными, — отец внимательно взглянул на сына, — похож?
— Ужасно похож, — сказал поражённый мальчик.
— Где именно ты его видел? — спросил отец.
Эбен подвёл папу к окну и махнул рукой в сторону скованного льдом Граснейка. Там, на противоположном берегу отец и сын увидели фигуру мужчины в широких тёмных одеждах. Лицо незнакомца почти полностью тонуло в глубоком капюшоне, видны были только рот и седая борода, что слегка развевалась на ветру. Одной рукой он придерживал переброшенный через плечо мешок, а другой — коробку без банта, которую, увидев их, он высоко поднял над головой. Затем, широко улыбнувшись, он помахал им коробкой, убрал её в мешок и исчез за углом дома.
Ровно в тот момент из-за угла вышли студенты, которые всю ночь распевали Рождественские песни. Они пели одну из них и теперь. Красивая, многоголосая песня лилась из-за реки, а отец и сын стояли обнявшись и счастливо улыбались новому Рождественскому утру.
— Сын, ты же знаешь что делать? Правда?
Эбен кивнул:
— Думаю, да, — и крепче прижался к отцу.
