Шишко (Дубицкая) Лидия Алексеевна. Республика Беларусь, г. Витебск
Родилась в Солигорском районе Минской области, что на Полесье Беларуси. Высшее экономическое образование. Работала в основном в страховых и в налоговых органах. Первое место работы – г.п. Брагин, Гомельской области. После аварии на Чернобыльской АЭС переехала, как переселенец, в сентябре 1986 года в Витебск, где и проживает по настоящее время.
Автор книги стихов «Ветреная река», 2022 год.
Дипломант и лауреат многих международных литературных конкурсов. Награждена почётным знаком Дружбы народов "БЕЛЫЕ ЖУРАВЛИ РОССИИ". Золотой лауреат Международного литературного конкурса "БОЛЬШОЙ ФИНАЛ"/2020-2021/, Победитель литературно-сценического конкурса «Поэт-Артист» IV- го литературного фестиваля "Центр Европы", г. Полоцк, лауреат международных литературных конкурсов: «СВЯЗЬ ПОКОЛЕНИЙ», г. Смоленск, "Интеллигентный сезон", г. Алушта, "О России с любовью", г. Прага, «Віленскі шлях-2021, г. Молодечно, дипломант I международного литературного конкурса "Литературная Азия", Казахстан, фестивалей "Поэт и война", г. Невель, ”Славянская Лира”, г. Минск, «Витебский листопад», «1000 СТИХОВ О ВИТЕБСКЕ», Фэста уличного искусства «На семи ветрах», г. Витебск. Финалист международных литературных конкурсов: «Мгинские Мосты», "Литературные Старки", «ХИЖИЦЫ», памяти поэта Игоря Григорьева, памяти Блынского, спец. Диплом – памяти Виктора Цоя, «ЛитКузница» и других. Лауреат национальной литературной премии "Золотое перо Руси" (диплом Дмитрия Саблина).
Лауреат Всероссийского поэтического конкурса «От фонаря» (Тольятти, 2022).
Номинирована на соискание общенациональной литературной премии «Неформат» за 2022 год.
Лидия Шишко
Поминальных снов не жди, зима
учителю истории Краснослободской
школы-интерната Демьяненко А.С.
На границе лиха и добра
помня по-отечески все лица,
он на пристань школьного двора
палкой опираясь, тащит птицам –
слово для безгнёздышей. Слеза,
чтоб в его историях молиться,
прорастает светом на глаза,
хлеб крошит, пока душа крошится:
«Журавлей страдающую нить
прочертить по небу и отплакать
все места, где нам уже не быть,
и дожди, впадающие в слякоть.
Человечья жизнь – не скрип телег.
Даже полнокровная – проходит.
Здешним цветом вылакает снег
замерших ветров на повороте...
Проморозит суету и мрак,
и дерев изломанные ветви.
Не вернуться в эту осень – знак,
чтобы с вами мы в ней не ослепли.
Поминальных снов не жди, зима.
Все сошли на дальних перекрёстках.
Помнят ставни ветхие дома,
клином потонувшие в берёзках.
Там, в небесном море талых звёзд
стаей в дымке снежных очертаний
стает невозвратность птичьих вёрст,
не обрётших адресов, названий.
Но, когда по швам мир затрещит
до оторопевшего тороса,
мы – и журавлиный клин, и щит...
Человеком быть совсем непросто».
Есипка или Молитва матери
Посвящается дяде Иосифу, выжившему в пустыне Гоби в период советско-японской войны 1945 года, пройдя по ней 1000 вёрст. Был призван в декабре 1944 года в 18-ю Московскую запасную учебную дивизию. Умер 15 декабря 2020 года.
Александра так молила за четвёртого,
похоронки получив на сыновей.
Три листочка. Полосами. Жизни мёртвые…
Серафимка. Евдокимка. Алексей.
Здесь, в сожжённой деревеньке, пни истёртые.
Головы́́ не прислонить ей у окна.
Беспощадно книгу смерти кто-то свёрстывал,
занося в неё родные имена…
И шаталась смерть, как проволока ржавая,
кровожадная, жестокая, как тать.
Бессердечно жала судьбы, моложавела,
вынуждая человечество стенать.
Понапрасну мать терзала сердце чуткое,
дожидаясь с фронта добрых новостей.
Не с фашистом в восемнадцать сыну, шутка ли,
довелось схлестнуться в пламени смертей.
А была судьба другой войной изранена:
приняла мальца монгольская жара.
И взяла по Гоби след молитва мамина
нитью тысяч вёрст, под зноем не горя.
"Потерпи, сынок, уймётся солнце рыжее,
догорит, оставшись к ночи без огня…
Продержись из сил последних, милый, выживи.
Ты ведь стойкий, новогодний, у меня".
Прорывала синь криниц родных бездонную,
умоляла проливных сойти дождей!
И откуда-то… безмолвно…(прочь агонию)…
Серафим. И Евдоким. И Алексей.
Прорастала с верой память материнская…
(Возле ольх роскошных родниковый рай).
Из песка сочилась тёплыми морщинками,
мимо знойных троп вела в чужой Китай.
В простынях пустынь просохли слёзы чёрствые,
и скупые сны развеялись бойцов.
Александру обошла беда четвёртая:
выжил Есипка среди седых песков!
И вернулся старшиною – было сужено,
материнскою молитвою храним…
Отдохну́т ветрами на полях натруженных:
Серафим. И Алексей. И Евдоким.
Нарисуй мне море
Обновляется день на небесном портале.
Рушатся стихии по дороге к морю.
Ветер чистит трубы вековые, в квартале
от дождей на север, тишине проспорив.
Ты стараешься не задевать дум о прошлом.
Трескаются перья черепицы старой.
Обнуляется свет. Миг сомнения прожит
возле берега слов, где мечты врастают.
Если долго бродишь от свежих мыслей вёртких, –
мозг бесплотные не принимает крохи.
Но, чем больше солнце поисколото в вёрстах, –
крепче сшиты нити горестной эпохи.
В лодке мира не бывает должников вечных.
Хмурится время даже в крутой тельняшке.
На измученных полях на облаке-плеши
нарисуй мне море по краям ромашки.
На гребне тишины
Хотите помолчать – зайдите в облака
и самолётом дней прорежьте эстакады.
И утверждайте: сны прочитаны слегка,
всё потому, что ночь не то, чему все рады.
Там в звеньях тишины, свисающих над миром,
мерцает тусклый взгляд затопленных веков.
В котомках гримуары новым сувениром
найдутся в пальцах ног застывших ледников.
Растрёпанных волос оттаявшего солнца
коснётся первый луч из облачного теста.
В тиски своих надежд слагаю ровно кольца
и верю, что люблю, сжимая строчки текста.
И в памяти песков зыбучею тропою
проявятся следы летящих самолётов.
На гребне тишины ладошкою прикрою
оглядный свет звезды, мигающей в полёте.
Осень. Конечная. Мы
Осень уходит с вокзала,
чтобы не видеть разлук.
Осень не раз обжигалась,
веря пожатию рук.
В стылой стеклянности залов
тесно ей – ветры тихи́.
Я о тебе рассказала –
осень ведь любит стихи.
В трепете ждущих перронов
непредсказуемость тем,
тремоло звучных вагонов,
вдаль увозящих. Не к тем.
Вдаль не спешащих, снующих
местных неглупых ворон.
Ветер, меня ты не слушай…
Осень. Сыреет перрон.
Мне-то и нужно, как птице,
сущий пустяк: улететь
в город, где солнцу не спится
в листьях, окрашенных в медь.
Небо мани́т менестрелей.
Сотни несбывшихся лун…
Кто-то дождётся метелей,
кто-то пока ещё юн.
Свет миопической точки
цвета нетленной сурьмы.
Станции. Дни. Узелочки.
Осень. Конечная. Мы.
Снег бинтует
Этот город совсем без стен, –
он обстрелян дождём и ветром.
Жил преддверия скользких тем
прорываются вьюгой-вепрем.
Расстилается по холмам
в бесконечность мороз тягучий.
Увильнуть неподвластно нам –
адский холод готов замучить.
Суматохи сквозных дорог,
стынь в агониях швов и трещин...
В этом городе тот продрог,
сон кому не всегда обещан.
В порыжевших охапках крыш
мегаполиса тонут скрипы,
где бездомный мечется стриж –
сиплый ветер, впотьмах охрипнув.
Полусферы небес немы,
виснет стрелка часов косая.
Этот город жил до зимы, –
снег бинтует его, спасая.
Выборгу
Дух корабельный выбрит до глубины ветров.
Надолбы. Стильный Выборг, как капитан, здоров.
В воздухе пахнет морем, значит, вчера июль
в шхерах прибрежных спорил, птиц обойдя патруль.
Чайками весь распорот, след за кормой непрост...
Неба открытый ворот: парус его, форпост.
Свет в зеркалах залива веки смежив эпох,
чертит, дразня лениво: нос у драккара плох...
Лунного лета слепок. Средних веков донжон –
Выборгский замок-крепость. Олафу вверен он.
Кнутссон напротив башни недругов сны крошит,
как космополис шашни, в каменном беже плит.
Торгильс веков тропою скольких своих узрел?
Кажется, что с волною гордый встаёт карел
и, подымаясь мимо порта шершавых скал,
у маскаронов мирно гладит лепной оскал.
Рыбий и птичий берег делит вдоль мостовой.
Крепь валунов измерит призвук их горловой...
Слов колоритных абрис свит в фимиаме смол.
Город, обратный адрес я отыскать не смог!
* * *
В твою судьбу вошедшая,
открыто-виноватая,
шальная, сумасшедшая,
тревожно-угловатая.
В душе испепелённая,
покорно-предзакатная,
тобою возвращённая,
восставшая, понятная.
Внезапно окрылённая,
дыханием согретая,
заоблачно рождённая,
реальностью одетая.
Прозреньем восхищённая,
забыть вину успевшая,
от спеси защищённая,
в твоих губах сгоревшая.
На острове Туркинсаари
Проходи в мою осень печали,
подивись на рябиновый свет.
Криком чайка находит причалы,
сторожит можжевеловый цвет.
Днём туман превращается в сари
переспелых брусничных дорог.
Здесь, на острове Туркинсаари,
в жёлтый сон бы с тобой да в чертог.
Сто столетий трепещут осины,
прогибаясь в угоду ветрам.
Я сложила двух слов половины,
оглянулась, осталась... А там
дышат глыбы, что шёпотом станем
одичалых бузин. И в протест
улетели все горести камнем
в горний дух из заброшенных мест.
Подожду в этой осени с ветром
столько дней, сколько ты мне сказал,
и в безумии гордом, оседлом
буду думать, что остров – вокзал.
По сложенным мелодиям столетий
По сложенным мелодиям столетий
гоняет ветер до-мажор, минор.
Продрогший, он устал и не заметен
взлетит синицей на соседний двор.
Пульсирует оскольчатая осень
в нахлынувшей серебрянности туч.
Панамочному лету кто-то бросил
рябины гроздь и вход закрыл на ключ.
Дыши, пока безветренно и тихо:
ноябрь разбит фонарной тишиной.
Возможно, он найдёт из улиц выход,
а время обретёт и в нас покой.
Смотрю на эту осень и робею.
Ты призраком вернёшься февраля...
Войдём ли в эту землю эпопеей?
Возьмёт ли нас эпохою земля?
Дольше нежности
Поцелуешь меня на мосту –
на виду у Невы и неба –
засверкает звезда за версту,
повстречаются быль и небыль.
Пролистаем истёртый дневник,
потонув в серебре гармоний,
чтоб остуженный ветер приник
к небу страсти моих ладоней.
И притих за секундами лет,
не касаясь границ, препятствий.
Никогда не скажу тебе: – «Нет»,
даже если не станешь счастьем.
Кто о лучшем в любви не мечтал?
У всего, что хранится свято,
нас встречает надежды причал,
возвращая вперёд. Обратно.
На запястье Невы – на мосту –
быль и небыль в висках стихают...
Дольше нежности смотришь на ту,
что целует тебя стихами.
Время
Вне его размываются даты.
Так вне мира и смерть не красна.
Ощущаема лишь тишина,
Уносящая крылья, когда ты
Феерично, как спичка, погас.
У него тот же голос и руки,
Что дарили и славу, и плен,
Разрушали безвременья тлен,
И питали пространство и звуки,
Как в любви, в тот единственный раз.
Не гонимые, множатся слухи.
На краю увядания – прах.
Но огни, что растут на углях, –
К негасимому, верному глухи,
Как и то, что не смертно при нас.
Мамкаю сердцем
Мама, ты знаешь, выжили, выросли клёны-саженцы,
листьями жёлто-рыжими осени прячут ссадины.
Шаркает шустро шпорами жизнь, в постоянстве мечется.
Дни улетают скорыми… Только сказать им нечего.
Осень скользит по улице в новом дождливом платьице.
Клёны от встреч сутулятся, прячут ладони-лапищи.
Мне бы в грехах покаяться: в тех, что ещё не нажила.
Нет, не привыкну маяться: мамкаю сердцем наживо.
На моей планете
На планете моей небо хмурится,
а планета моя – дворик, улица…
Перекрёстки судьбы, расставания.
Только «Здравствуй», уже «До свидания».
Первым слышу тебя утром ранним я:
ты колдуешь неровным дыханием
безупречной безудержной верности.
Новый звук тишиной – вместо ревности.
Разойтись не смогли: вот случилось так...
Буйный ветер шагам ударяет в такт,
хлещет в сердце моём неземной азарт,
проведя по ладоням сто линий-карт.
Я шагаю беспечно по городу,
рядом счастье расцвечено гордостью.
А у счастья глаза – льдинки талые,
чистотой берегут в дни усталые.
Проливными дождями всё смоется:
то, что хмурится, даже, что ноется.
И останется "Здравствуй" – рубежное,
обрамлённое давней надеждою.
Слышать звёзды
Твои корабли всё дальше...
Мои паруса всё выше...
Глазами бы встретиться раньше,
чем вызрело лето и вишни.
Отчаялось чайкой счастье
пытаться ко мне вернуться.
Я в город Петра на причастье
спешу, чтобы с ним улыбнуться.
Скучала ли я? Признаюсь:
секундами встреч горела.
У Спаса несмело покаюсь,
что птицей к тебе не летела.
Мои позабудутся речи...
Нева разведёт мостами.
Недолгие наши невстречи
нельзя поменять местами.
Устала нести прощенье,
искать, покидая бухты,
одно на двоих возвращенье.
Мечты рассыпаются в двух "ты".
Ну что ж, проживу прощанье.
В душе заиграет скерцо...
Слезами вершу завещанье –
слова, что не высказать сердцу.
Твои корабли всё дальше...
Мои паруса всё выше...
Ты вспомни тот день, без фальши:
весна и сирень... Мы слышим
все звёзды на школьной крыше...
Во дворе дощатом
Мир застынет – корабль бумажный –
след эпохи вселенской были.
Шаг лишь сделает. Кто? Неважно.
Мы ведь все навсегда любили.
И стихий не пугал нас омут –
мы своим укрывались солнцем.
Дар любить – дар самим влюблённым…
Самопрялка, сверкая донцем,
нить свивает в воздушный слепок…
Копит солнечный свет солома…
Разбирая следы из веток,
возвращаемся к окнам дома,
веретён приглушая соло –
на словах спеша достучаться…
Бересклет притаился полый
кораблём во дворе дощатом.
Я до сих пор сбегаю в дождь
моей тёте Л. Н. Ильющиц
Я до сих пор сбегаю в дождь,
там холодком промеж лопаток
меня охватывает дрожь
от тёплых рук до сбитых пяток.
Хрустально выльюсь из криниц
и по лугам пройдусь поспешней.
Неугомонной стае птиц
спою слова, чтоб стали песней.
На подоконник поздних снов
приносит ветер запах с тмином.
А я ищу с тобой буслов
на поле медно-журавинном.
Там верх болотистых ковров
необычайно густ и ярок,
цветёт от ягодных даров.
И терпок запах диких яблок.
Скользя по щиколоткам лет
трава, как бархат, на прокосы
ложится дням ушедшим вслед.
И нет ответов на вопросы.
Нескучный лес у края ржи
прикрылся вновь грибным туманом.
Перед дождём взметнут стрижи
над старым домом за Ананом…
Всё отзвенело и ушло
в сады и в запахи, и в тучи.
Мне в этом мире повезло:
была ты мамой самой лучшей…
И я скучаю в каждый дождь…
В нём уловить пытаюсь слухом
тебя в том детстве, в жизни до…
парит где бусел наш над лугом.
примечание: над старым домом за Ананом – поселение, крайний дом в деревне
С чистого листа
Через складки штор она вживалась в остывающее лето.
Моросящая осень с канадским клёном.
Догорала, остуживалась и звенела.
Небеса в себя вбирала.
Согревалась на оскольчатых выступах города.
И не знала, что давно туманами просочилась
В незашоренное его окно
Непокаянных дней.
И гудел опустевший двор
В засидевшихся ветрах,
Вдруг сорвавшихся навзрыд.
И, укутав её тоску
В одинокий прощальный крик,
Кто-то приник к ночи
И пытался поймать уста…
От его последних касаний высыпались звёзды
И переполнили небо. Стало светло.
Ты лети… Не бойся.
Чистый лист в огромном космосе,
Чьи-то ночи и дни копирующем, как документы,
Прожитое хранящем.
А от осени всё равно ничего не останется
Кроме запаха ванили прижившихся в корнях деревьев дождей…
Ветры детства
сестре Нине
Ветры детства плетут узоры
той страны озорного ситца,
где струится в родном просторе
чудотворной водой криница.
Осторожно скрипят калитки,
тени шарят в углах как дети.
Зазевались от солнца блики,
но куда им от дома деться?
Мягким цветом столетней груши
двор усыпан – ковёр домашний, –
Обнимает кусочек суши –
мир, изученный до мурашек.
Мы обласканы здесь, но голы
в мыслях чистых и в правде судеб.
В ульи снова вернулись пчёлы,
но как раньше уже не будет.
Дом непроданный, одинокий,
только память в нём жить осталась.
В отрешённости тихих окон
безотчётно таится жалость.
Заплелись по оконной раме
быль и небыль. Они соседи.
Вновь распахнутым сердцем к маме,
даже если никто не встретит.
Как бы город мне дорог ни был,
возвращаюсь в свою «столицу»,
где в рисунках густого неба
наше детство навек хранится.
Двор
сестре Нине
Ты первой вставала в проёме зари,
поддавшись мелодиям выцветших крыш:
пока горизонт вещих снов догорит,
и под ноги выплеснет тишь…
В ней медь слепящая костров
за сумерками дедовского сада,
и остов ночи, и часов,
и ветви лоз созревших винограда,
под бархатом воздушных покрывал
в истоме нег в паучьей леске...
Но кто меня мечтами укрывал
до хрипоты кукушек в перелеске,
и кто земные радости прочёл,
горел цветеньем циний, пил нектары?
Четыре внука водят пчёл
во двор, окуренный наш старый.
Спутанное небо
Я телом летящим, по-птичьи
коснусь тебя мягко и робко.
Не нам уготована тропка
на гребне любви и привычки.
Твоё безголосое чувство
и прикосновения – сме́лы.
Круг страсти блуждающей стрелы
пронзят, если крылья до хруста…
свести. Одинаково кожей
срастёмся друг в друге без боли.
Но мысль про извечный пуд соли
сомненьем немыслимым гложет...
Слепящие порознь мгновенья
сочтутся в небесные лоты.
Мы в спутанном небе, но кто ты
в размытых следах оперенья?
Письмо в никуда
Вестью дрожь на губах. Дрожь.
Серый день за окном. Дождь.
Сизый дым в тишину. Прочь.
Дальше сны не пойму. Ночь...
Кочевые ветра. Пыль.
Громовое вчера. Быль.
Рикошетом обман. Ноль.
Дальше сны не пойму. Боль...
Белый голубь в окно. Грусть.
Ты – письмо в никуда. Пусть.
Год за годом полёт. Новь.
Дальше сны не пойму. Кровь...
Глаза небес
Какие глаза у небес!
В них смотрится город мой – птица,
подковою радужный лес,
святых родников вереница.
Цветущую дымку полей
разносят туманы над пашней.
И высится клин журавлей,
и звон колокольни парящий.
Какие глаза у небес...
Беспечно... невинно... влюбиться...
Густеющих сумерек бес...
в осотных затонах гнездится.
Намаялась за день Двина…
Вздохнув по ушедшему лету,
погладила берег волна
и новому рада рассвету.
Какие глаза у небес...
Тепло излучают на лица.
А лица с улыбкой и без
друг в друге спешат раствориться.
Неоновый свет фонарей
листает любви силуэты –
их после в тоске звонарей
сочтут васильками поэты.
Читаю счастье
По грусти и растаявшему снегу,
дороге, на которой нет следа,
на стыке снов и на осколках льда
свою ищу я альфу и омегу.
По журавлей загадочному клину,
по горсти слов, роднящих торжество,
и мандаринов запах в Рождество
по ветру, в парус выгнувшему спину,
читаю счастье, впитанное с хлебом,
по голосу родного языка,
где "мама" – слово первое сынка.
И мир люблю, встречаясь взглядом с небом.
