***
Война подкралась ранним утром,
Война не спрашивала дат…
Переливаясь перламутром,
Нам травы раны приглушат.
И жертв бесхитростные лица,
И их улыбки на устах
Война стирала, кровопийца,
Взамен них поселяя страх.
Кто б мог подумать, что четыре
Кровавых года быть беде,
Смерть караулила в квартире,
На улице, в лесу — везде…
И только плыли похоронки,
И только холмики земли…
Безжалостные шестерёнки,
Сминая, души ввысь несли.
И исстрадавшиеся люди
Молили небо, кто как мог.
Нет, мы такого не забудем —
Он в памяти, свинцовый смог.
Пусть обелиски маяками
Сердца потомков бередят,
Чтоб всё не повторилось с нами,
В нас вражий не стрелял солдат.
***
Только трубы печей, поседевших от боли и пепла,
Только жалобный скрип, словно всхлипы, в верхушках дерев:
Здесь земля в 43-м оглохла, замлела, ослепла
И застыла на… вечность, немую слезу утерев.
Было их 26, 26 деревенских избушек:
Детворы мал-мала — на две трети, и бабы, деды.
Жили, горя не зная, не видя ни танков, ни пушек,
Лишь трудились нещадно, ведь кормят деревню труды.
Как? когда? почему? — есть ответы. И нету ответа:
Онемевшим вопросом — старик с пацанёнком в руках…
Каждый третий в краю никогда не расскажет про это,
Треть страны! — языком колокольным молотит в висках.
Ворвались и согнали: сарай превратился в могилу —
Их огонь пожирал, не щадя стариков и детей…
Мир безумьем объят, исподволь потакая ИГИЛу,
Он фашистов растит и маньяков различных мастей.
Только прах и остался: ни смеха, ни вздоха, ни стона…
Человек человеку — уже и не друг и не брат?
Лишь у видевших это, как эхо в ушах, монотонно —
Кто услышит Хатыни надрывный, тревожный набат!?
***
В 1981 году в одном из карьеров на месте бывшего Борисоглебского Бельчицкого монастыря в Полоцке мной, 13-летним мальчишкой, был найден литой обронный оклад с прикреплённым к нему венцом и гравировкой по нижней «плашке» «С. бл. Кн. Александръ Нэ.» (вероятно, «святой, благоверный князь Александр Невский — О.З.). На окладе военачальник в кольчуге, с коруной на голове, стоя в палатах держит в руках хоругвь с ликом Христа, рядом с ним на столе (возможно, что алтаре) покоятся символы царской власти — Шапка Мономаха и Держава. В настоящее время риза с соответствующей ей специально нарисованной иконой пребывают в полоцком Храме Покрова Пресвятой Богородицы.
У внука князя Мономаха
был норов крут, крепка рука.
И не испытывал он страха
к тевтонских рыцарей полкам.
Воспитанный в суровом быте,
как православной веры сын,
не мог Отчизну не любить и
не защищать «родных осин».
Была супруга Параскева
ему покорна и люба:
он Александру в жёны девой
брал, коль прелестна, не глупа.
Пять отпрысков она родила,
но, полководец и стратег,
он знал, что только в вере сила —
Господь нам жалует успех.
Бог князю даровал победу
на Чудском озере, Неве…
А, следуя Христа завету,
тот чтил «синицу в рукаве»:
последнюю почуяв зиму,
чтоб душу искренне сберечь,
князь Александр Невский схиму
приял, Алексий став сиречь.
Он изуитско-папской «кобре»,
спасая православья храм,
ответил «вся съведаем добре,
от вас ученья не примам».
И на иконах благоверный
и чудотворный воссиял
святого лик, избегший скверны,
но ставший выше всех похвал.
***
Когда мне трезвонят о сытом, холёном Западе,
Взахлёб их систему хвалят, но вторят вдруг «сам поди…»,
Смотреть мне не надо, чтоб вывесть мотивы «братии»,
Сующей под нос их хвалёные демократии.
И что же, их жизнь измеряется только полками?
Обилием славы и денег? Страстями колкими?
Вояжами? Праздным бездельем и грязной похотью?
Возможностью делать, что хочешь, и гадить, походя?
Зачем мне такие «уроки», такая «партия»?
Всегда избегал дискотек, не спешил на пати я.
Пусть не голодал, но, поверьте, пиры не жаловал,
К большому спеша, никогда не чурался малого.
Безверием веру не хаял, на зуб не пробовал,
Игорных домов и пари избежал я «хлёбово».
Всегда спокойно взирал на машины и гаджеты,
Себе говоря, «вот без баньки, рыбалки, как же ты?»
Да, целю не метко, но знаю, что значит истина.
Срываясь в патетику, не обращаюсь выспренно.
«В гробу — нет карманов!» — таков мой девиз и лозунги.
Но главное: Богу и людям, как и себе, не лги.
А Вы, поступившись моралью и честью, предками,
Питайтесь их падалью — западными объедками,
Не смейте внушать мне вашего счастья понятие:
Я верен традициям — в этом моё заклятие.
***
Смог бы краю изменить родному? —
Сам себе я вторю невпопад:
Здесь и солнце светит по-иному,
По-иному листья шелестят.
Здесь за убегающей тропинкой,
Вдаль меня манящую легко,
Небо озаряет яркой льдинкой,
Словно машет-машет мне рукой.
Здесь в глаза бездонные озёра
Молча и доверчиво глядят,
Ночь осенняя крадётся слишком скоро,
Затеняя выверенность дат.
И неуловимый запах дыма
От зажжённых где-то вдруг костров…
Ты мила мне, Родина, любима,
За тебя я жизнь отдать готов.
Минск, 2015.
