Ватник. Перечитывая сталинградскую повесть «Дни и ночи» Константина Симонова

Ватник. Перечитывая сталинградскую повесть «Дни и ночи» Константина Симонова 04.02.2018 10:37

Возможно, «Дни и ночи» – самая лучшая книге о Сталинграде. Написана, кажется, белым пламенем войны. В новых реалиях, в том числе и реалиях информационной войны, против воли отмечалось в ней слово «ватник». Почему-то где-то стало это слово оскорбительным. Но на самом-то деле это подмена смысла, попытка разрушить его, передёрнув смысл как шулер карту в колоде. На самом-то деле ватник – это истинный мундир Победы. Не шинель, не гимнастёрка, не пилотка… Во всяком случае в Сталинграде.

На самое рискованное задние выходили в ватнике. На подвиг и смерть.

Это эпическая книга. О капитане Сабурове, девушке Ане, татарине Юсупове, командире полка Ремизове, о мальчишке лейтенанте Галышеве, который командовал батальоном, о Филипчуке, о генерале Проценко, о народе, который стоял насмерть, о полководцах, которые научились современнейшей технологии войны – окружать и громить.

Я выписал:

«…Юсупов явился через пять минут. Все у него было уже готово: на шее висел автомат, две гранаты в аккуратном холщовом мешке были прикреплены к поясу. Он был без шинели, налегке, в одном наглухо застегнутом ватнике. Так он всегда ходил в разведку.

– Сейчас пойдем, – сказал Сабуров. – Петя, скажи Петрову, что он со мной пойдет.

Ефрейтор Петров сопровождал Сабурова в тех случаях, когда Петя оставался в штабе. Сабуров снял со стены свой автомат, надел так же, как и Юсупов, ватник, стянул его потуже ремнем и, положив в карманы две гранаты-лимонки, которые любил за их малый размер и сильное действие, повесил на шею автомат…

+++

…Затрещал телефон.

– Да, товарищ майор, – сказал Сабуров. – Что делаю? Спать собираюсь. Слушаюсь, иду... Попов говорит, что Проценко меня к себе вызывает. К чему бы это?

Он вздохнул, надел ватник, тряхнул руку Ванину и вышел…

+++

…Пристроив гранаты, Сабуров отстегнул неудобную треугольную немецкую кобуру, положил ее рядом с автоматом, а парабеллум засунул под ватник, за пазуху.

+++

… – Доложили.

– Ну еще бы: «Командир полка ранен в интересное место...» Погодите, погодите, – вдруг перебил он себя, – вы весь в крови? Ранены?

– Нет, немца убил.

– Снимите тогда хоть ватник, что ли. Шарапов, дай капитану умыться и ватник мой дай! Снимайте, снимайте!

Сабуров стал расстегиваться.

– Что вам генерал приказал?

– Уточнить положение и сообщить, – сказал Сабуров, умалчивая о том, что Проценко предполагал худшее и в этом случае приказал ему возглавить полк.

– Ну что ж, положение, – сказал Ремизов, – положение не столько плохое, сколько постыдное. Отдали кусок берега. Комиссар полка убит. Два командира батальонов убиты. Я, как видите, жив. Как генерал, настроен восстанавливать положение?..

+++

– Трудно все же ходить, – сказал Ремизов, улегшись. – Несколько раз был ранен, но такого идиотского, с позволения сказать, ранения... Честное слово, если б того немца поймал, который мне это сделал, против всех воинских законов взял бы и выпорол. Кому же бумаги вручить – вам или Филипчуку? Филипчук!

– Здесь.

В блиндаж вошел рослый человек в ватнике, с автоматом.

– Мне дайте, – сказал Сабуров. – Сюда дошел, авось и обратно дойду.

– Раз так – берите. Доложите командиру дивизии, что полковник Ремизов сделает все, чтобы вернуть берег, искупит свою вину сам. И других заставит искупить, – добавил он сердито. – Доложите: настроение бодрое, к бою готовы. Про ранение мое сказал бы, чтоб не докладывали, но все равно не удержитесь, пусть смеется. К вам, Филипчук, – сказал Ремизов, обращаясь к ожидавшему командиру,– единственная просьба и приказание: добраться до штаба и впоследствии вернуться сюда живым и здоровым.

– Есть вернуться,– сказал Филипчук…

… – Что с тобой?

Но Филипчук уже не отвечал. Сабуров ощупал его. В двух местах – на шее и на боку – под ватником было мокро от крови. Он прижался ухом к губам Филипчука. Филипчук дышал. Сабуров подхватил его одной рукой под мышки и, подтягиваясь на другой руке и отталкиваясь ногами, пополз дальше. Через тридцать шагов изнемог от усталости, опустил Филипчука и лег рядом с ним.

– Филипчук, а Филипчук?

Филипчук молчал.

Сабуров залез руками под ватник и гимнастерку и дотронулся до голого тела Филипчука. Тело заметно похолодело. Сабуров расстегнул карманы гимнастерки убитого, вынул пачку документов, вытащил из кобуры наган, засунул его к себе в карман брюк и пополз. Ему не хотелось оставлять здесь тело Филипчука, но пакет, лежавший за пазухой, не позволял долго раздумывать.

Когда он прополз еще шагов сорок, впереди послышался свистящий шепот: «Кто?»…

+++

…Подозвав Шарапова, Ремизов с его помощью надел поверх гимнастерки ватник, затянулся ремнем и нахлобучил фуражку.

– Не люблю пилоток,– сказал он, поймав взгляд Сабурова.– Может, и удобней, но лихости нет…

+++

…Дважды за ночь Сабурова осыпало комьями земли. Рукав ватника просекло автоматной очередью, и слегка обожгло левую руку. Многие из тех, с кем он пошел в атаку, уже не отзывались на голоса товарищей. Многие были ранены, сестры и санитары вытаскивали их с поля боя. Сабуров так и не сумел в темноте и горячке разглядеть, была ли среди санитаров Аня.

+++

… Сабуров пошел по ходу сообщения. Два или три раза ему пришлось переступать через засыпанные землей, еще не убранные тела своих бойцов. Пройдя шагов четыреста, Сабуров увидел Проценко. Проценко стоял на краю обрыва. Он был в таком же, как и все, ватнике, но в генеральской, с красным околышем, фуражке, недавно привезенной ему с того берега. Немного поодаль двое бойцов тесали бревна для накатов…

+++

…Проценко был в приподнятом настроении. Он ходил по блиндажу, заложив руки за спину. На нем был тот же парадный китель, в котором он недавно принимал командиров, но сегодня в блиндаже было холодно, и генерал, не выдержав стужи, поверх кителя накинул на плечи старый ватник.

– Холодно. Холодно,– этими словами встретил он Сабурова и Ремизова.– Востриков, сукин сын, не позаботился, чтобы дрова были…

+++

И великая концовка великой книги, книги о подвиге, смерти и любви, о том, как русские научились побеждать: «А в газетах в эту ночь еще набирали на линотипах, как всегда, сдержанные сводки Информбюро, и люди, перед тем как ложиться спать, слушая последние известия по радио, по-прежнему тревожились за Сталинград, еще ничего не зная о том взятом в бою военном счастье, которое начиналось в эти часы для России».
 
Олег Слепынин, Столетие